Он 50 лет лежит на посту и, если понадобится, еще 50 лет пролежит.

Как будто императору больше дел нет, как ходить по этому блиндажу, утопая в лейтенантских нечистотах. Но даже если он придет — кто их знает, этих императоров, — он не сможет пришить новенький погон, потому что китель сгнил и материал стал прахом и не рассыпается только оттого, что лейтенант лежит смирненько, неподвижно и даже не дышит. Он каждое утро открывает глаза и громко спрашивает:

— А что, не идет ли по траншеям мой император?

Когда полгода назад противник выбил нас в поле и мы несколько недель торчали под их орудиями, как вошь на зеркале, и когда наконец отбили свои позиции, никто и подумать не мог, что лейтенант жив. И капрал приказал занять блиндаж под лазарет. Второе отделение потащило раненых по окопам к блиндажу, но еще за полкилометра почуяли, что он занят.

— Закройте дверь! Я жду императора! — отчеканил лейтенант, сдув пыль с губ. У него уже сгнили волосы и зубы, и под кожей кое-где проступила желтая кость черепа, и все же он держался молодцом. Не мог он позволить себе умереть, не получив главной награды.

— Черт его знает, — почесал под каской капрал, — может, император его родственник или друг детства. Может, действительно он припрется к нам в окопы. Война — такая карусель…

И капрал распорядился вычистить блиндаж, и кровать, и лейтенанта до парадного блеска. А взводу, на всякий случай, пришить чистые подворотнички, надраить ботинки и написать домой письма, прославляющие победы императорской армии.

Полмесяца рота саперов выгребала из блиндажа дерьмо. Удивительно, сколько дерьма может помещаться в одном лейтенанте. Они носили его лопатами, потом носилками, потом смонтировали транспортер и подогнали бульдозер. Они ковырялись вокруг лейтенанта, обливаясь потом, и он постепенно появлялся весь, как новорожденный младенец из чрева матери — вначале голова, потом грудь, живот и колени.